Татьяна *** » дневник | Православные знакомства - Православная Социальная Сеть
душеполезное чтение
Старая песня о главном 14 декабря 1990 года Генеральная Ассамблея ООН постановила считать 1 октября Международным днем пожилых людей. С тех пор этот День отмечается на самых разных уровнях и в самых разных странах, включая Россию. Для государственных мужей он служит поводом на деле подтвердить свою заботу о ветеранах и пенсионерах, декларируемую круглый год. Для деятелей науки и культуры – возможностью принять участие в специальных конференциях и мероприятиях; для обычных граждан – напоминанием о близких и родных преклонных лет. Мы приняли решение отметить эту символическую дату, задумавшись о фильмах, посвященных старикам и старости. Как отражен и как осмыслен в кинематографе этот период жизни? Кого из персонажей-стариков мы можем вспомнить? Как управляются они, их окружение и общество с проблемами старения и перспективой близкой смерти? На волнах нашей памяти Упомянуть все версии старения человека, запечатленные кинематографом за время своего существования, – задача для гигантского исследования, но не для тематической колонки. Поэтому ваш покорный слуга отверг идею составления топа, невольно претендующего на всеохватность и систематизм – и выбрал форму вольной и непринужденной зрительской «прогулки» – в основном по прихотливым лабиринтам личной памяти с использованием интернета в качестве справочного бюро. Масштаб стоящей перед нами темы и, в той же мере, ее жизненная близость каждому из нас как бы дает добро на право путешествовать без четко согласованного маршрута, без гида и даже без толкового путеводителя. Поэтому вы не увидите здесь разделения картин на обожаемые и нелюбимые, на элитарные и второсортные, на относящиеся к мейнстриму и на авангард. Поэтому ни для каких симпатий автор этих строк не сделал исключений; все, что осталось неизбежно за бортом, осталось там благодаря лишь слабой памяти, тематике картины или ограниченному размеру колонки. Отрицание очевидного Какие фильмы первыми пришли в голову? Ближайшие ассоциации все оказались продиктованы названиями, а названия часто обманчивы: так, ни «В бой идут одни старики» Леонида Быкова, ни «Старикам здесь не место» Коэнов не посвящены старению и старости – а если и посвящены, то в иносказательном или в довольно узком смысле (солдаты проживают каждый день, как десять лет; шериф шокирован жестокостью новых преступников, лишенных всяких представлений о морали, и т.д.). Однако попадаются и «честные» названия, как «Старики-разбойники» Эльдара Рязанова (1971) – комедия, описывающая не просто приключения героев в пенсионном возрасте, но приключения героев, рефлектирующих на тему возраста и тяжело переживающих свой принудительный уход на отдых. Что интересно – это характерно кинематографический соблазн (в тех случаях, когда протагонист – пожилой человек) представить старость таким же переполненным событиями, таким же нагруженным новыми впечатлениями, таким же пульсирующим, как и любые другие – предыдущие этапы биографии, – временем жизни, за исключением разве что младенчества. С уступки сценаристов-режиссеров этому могучему соблазну – играючи или всерьез уступки – берет начало весь массив разнообразнейших картин, в которых «осень жизни» предстает и проживается как вызов, как непланируемая, чуть не оскорбительная провокация, требующая симметричного ответа в стиле даже не зрелого, а молодого поколения, как бы комически такой ответ ни выглядел и как бы он ни веселил всех остальных (отнюдь не пожилых по большей части) зрителей. Отрицание собственной старости, игнорирование возрастных факторов, ироническое высмеивание собственных лет – таково отношение самых разных персонажей этого типа картин к собственному биологическому рубежу; старики в этих фильмах – сколь разными они бы ни были – на все лады доказывают нам свою физическую, психологическую и социальную полноценность (нередко противореча скепсису окружающих). В документалке Стива Уокера «Юные сердцем» (2007) средний возраст музыкантов одноименного ансамбля «Young at Heart», в репертуаре коего Джеймс Браун, Sonic Youth, Radiohead – плюс-минус восемьдесят лет. Отколесив с международными гастролями (в паузах между реанимациями и реабилитациями отдельных членов группы) рокеры готовятся к принципиально важному для них концерту, который состоится в Нортгемптоне, родном их городе. Вопреки (а может быть, благодаря) почтенному биологическому возрасту, протагонисты этой категории картин способны на самые дерзкие авантюры и на самые глубокие переживания. «Разбойники» – простейший образец: в типично подростковом угаре почтенные герои Е. Евстигнеева и Ю. Никулина средь бела дня похищают полотно Рембрандта в надежде доказать профпригодность одного из похитителей. Выдумав эту историю, Рязанов и Брагинский не погрешили против истины – подобных безрассудных стариков не счесть ни в жизни, ни в кино. В «Невинности» (2000) австралийца Пола Кокса престарелые Клер и Андреас – полвека назад влюбленные друг в друга – готовы ради вспыхнувшей вновь страсти сжечь мосты, разрушить семьи и сыграть на полную в Ромео и Джульетту. Иной раз ощутить вторую молодость киногероям помогают фантастические силы – в сай-фае «Кокон» американца Рона Ховарда (1985) постояльцы дома престарелых обнаруживают по соседству «молодильный бассейн», он же склад инопланетных «оболочек». Не обязательны, однако, помощь инопланетян и скользкая преступная дорожка; не обязательно сжигать себя посредством экстремальных видов спорта или разрушительных желаний. Быть можно дельным рассудительным пенсионером, которому довольно общей памяти с однополчанами, чтобы «не стареть душой» и оставаться, в этом смысле, молодым. Об этом повествует мелодрама Андрея Смирнова «Белорусский вокзал» (1970), герои которой утверждают неослабевшую с годами преданность фронтовым идеалам; не отличаясь эксцентричным поведением, они, не менее уверенно, чем персонажи предыдущих упомянутых картин, празднуют победу собственного духа над собственной стареющей «материей». Впрочем, большинство картин, обыгрывающих контраст возраста и поведения протагониста, принадлежит комедиям, притом вполне демократичным – как «Такова жизнь» с Джеком Леммоном (1986), «О Шмидте» с Джеком Николсоном (2002) и бесчисленным другим, более или менее удачным. Времена жизни Бодрая и безболезненная старость, выраженная в цифрах, но не в знаках субъективно ощущаемого и объективно наблюдаемого дряхления, желанна, вероятно, каждому смертному, но встречается ли такая она в природе? Не попадаем ли мы, мечтая о ней, на крючок даже не эмпирического, а чисто логического противоречия? Если вам исполнилось шестьдесят, а вы ничуть не изменились после сорока, вы или «объективно» не пересекли границу старости как финальной стадии земного бытия, или плохо за собой наблюдаете, или просто склонны привирать и молодиться. Но главное не в том, что старость якобы обязана сопровождаться досадными недомоганиями всех видов – есть некая ущербность в современном подражании пожилых тем, кто моложе; есть нечто неестественное в стариках, задорно продолжающих играться в игры, больше подобающие молодым. У каждого этапа собственные достоинства и недостатки, которые лучше принимать во внимание, а еще лучше – психологически и поведенчески с ними совпадать. Так восхищающие нас бодрячки, десятилетиями скачущие по сцене, у наших прадедов скорее вызвали б недоумение, если не брезгливость: не должен человек, которому идет восьмой десяток, отец и дед семейства выглядеть, как школьник, и дело вовсе не в физическом износе организма. А впрочем, одного желания скакать по сцене мало: практически любой, кого ни спросишь, современник хотел бы оставаться вечно молодым, но в результате «как бы молодыми» дано быть только редким единицам. Последнее путешествие Поэтому второй тип старости, наблюдаемый и в жизни, и в кинематографе – это созерцательная старость. Недаром пушкинский лирический герой предается воспоминаниям с наступлением сумерек («Когда для смертного умолкнет шумный день…»): поздний вечер и грядущее ночное забытье – суточный аналог старости с ее ближайшей перспективой – смертью. Лишь в старости у нас возникает возможность переживать окружающий мир и собственную судьбу в уникально настроенной оптике – сквозь отшлифованную призму всего накопленного опыта, с которого почти уже сошла нечистота амбиций, честолюбия, физиологических страстей. Это бескорыстие пожилого человека и называют, собственно, мудростью; именно в нем – отличие мудрости от самых основательных познаний, которыми может обладать и юноша. Старость идеальна для того, чтобы окинуть взором прожитую жизнь и подвести ее итоги; старость – подлинная, а не чисто возрастная – побуждает к возвращению к истокам, что бы мы под этим словом ни подразумевали. Поэтому кинематографисты, уловившие очарование настоящей – мудрой – старости, обожают снимать road movie. Этот жанр как никакой другой дает возможность показать страну и общество в любом удобном для создателей разрезе, под любым углом и ракурсом. А если путешествует старик, горизонтальное исследование проплывающего мимо мира обогащается важнейшим новым измерением – уже не по поверхности, но и во времени, вглубь собственного прошлого, внутрь самого себя. Такое путешествие включает в равной мере наблюдение за внешним миром и опыт глубочайшей интроспекции. Пустившись в этот свой последний путь, старик повторно – но уже иначе – проживает прожитые годы, впервые – широко, как никогда до этого, – рассматривает панораму Божьего творения и незаметно обретает свой последний, зачастую самый главный опыт в этой жизни. Если очевиднейшим примером «анти-старости» нам послужили «Старики-разбойники», то идеальный образец старости созерцательной, если угодно – библейской, дарит «Простая история» Дэвида Линча (1999), название которой можно также перевести как «Прямая история» или «История Стрейта». Седовласый, кроткий и благообразный Элвин Стрейт (Ричард Фарнсуорт), проживающй в Айове, решает перед смертью навестить брата, живущего на другом краю Америки. У Стрейта нет ни машины, ни водительских прав, зато есть надежная газонокосилка, с черепашьей скоростью которой он триумфально покоряет расстояние, обычно преодолеваемое автомобилями и самолетами. Конечно, можно при желании увидеть в щеголеватом выборе героем транспорта ребячество, «вызов природе» (то есть характерный признак «отрицания старости»), но Линч подчеркивает не амбиции, а именно «простое», «прямое» стремление Стрейта – чуть заторможенного, невозмутимого, в современном смысле наивного, но в действительности – мудрого человека повидаться с братом, заглянуть ему в глаза, соединиться в общей памяти о детстве, о семье, о прошлом. Не обращая, разумеется, внимания на то, что скажут или подумают посторонние люди при виде ездока на газонокосилке. Не менее медитативный трип встречаем в «Лесу скорби» японки Наоми Кавасе (2007). Живущий в доме престарелых Сигэки в сопровождении молодой няни совершает пешее паломничество к могиле умершей 33 года назад жены, разлуку с которой он тяжело переживает до сих пор. Погружение путников в лесную стихию пронизано пантеистическим переживанием земного бытия как настоящей непрерывной теургии, происходящей на наших глазах. Возвращается в родные края, чтобы найти там вечное упокоение, и пожилая пара в «Детях природы» (1991) исландца Фридрика Тора Фридриксона. Для этого ей даже пришлось поиграть в «анти-старость»: сбежать из дома престарелых, угнать чужой автомобиль, скрываться от полиции… Апофеозом в этой категории – картиной, совместившей все, что можно совместить (за исключением, заметим, криминалитета) – можно считать «Земляничную поляну» Ингмара Бергмана (1957). После препирательств с преданной служанкой 78-летний Исаак все-таки соглашается посетить чествование пятидесятилетия своей врачебной деятельности. Он сам садится за руль машины и заодно – подвозит невестку, которая ему высказывает все, что о нем думает; прихватывает еще пятерых (!) попутчиков; демонстрирует чрезвычайную терпимость и остроумие; упивается, задерживаясь в местах детства, видениями юности, острейшими дежавю; посещает столетнюю мать, не менее энергичную и деловую, чем он сам, – и возвращается домой, сопровождаемый всеобщим восхищением. Не похоже на «Поляну» эстетически, но сходно с ней по части творческого удовлетворения документальное свидетельство «Пляжи Аньес» 80-летней Аньес Варда, классика «новой волны», подруги режиссера Жака Реми и певца Джима Моррисона. Вечная жизнь, видевшаяся Исааку вечно зеленой земляничной поляной, Варда представляет бесконечной чередой различных пляжей, берегов, морей и горизонтов. Нерадость Два предыдущих типа проживания старости бывают – эмоционально – очень разными: нервными и умиротворенными, однообразными и переменчивыми, мрачными и светлыми, радостными и отчаянно грустными. Но никогда – упадническими, безнадежными, беспросветными. Однако жизнь порой сверкает и такими красками: бывают люди, потерявшие надежду; есть разуверившиеся; встречаются не помнящие даже собственного имени. Частично этот жуткий срез страданий представлен и в кино. Наираспространеннейший (но не единственный) каркас историй, посвященных старости, которая не радость, – неизлечимая жестокая болезнь; герою, хочет он того или страшится, осталось лишь пройти ее до самого конца, порой уже не сознавая, что с ним происходит. Среди шедевров этой мрачной категории – последовательных и даже виртуозных в собственном предельном материализме – «Смерть господина Лазареску» румына Кристи Пуйю (2005) о нескольких последних часах жизни вдруг занемогшего жителя Бухареста около шестидесяти лет. Среди особо «почитаемых» кино-недугов – злокачественная онкология и старческий маразм. Последнему, к примеру, посвящен байопик «Айрис» (2001) англичанина Ричарда Айра о романистке Айрис Мэрдок, страдавшей на закате лет Альцгеймером, и мелодрама «Вдали от нее» (2006) канадки Салли Полли, в которой жена не просто успевает за время лечения в клинике благополучно забыть лицо своего мужа, но и полюбить другого, совершенно случайного человека. Отдельную подгруппу однозначно негативной старости образуют фильмы, сфокусированные не на телесных муках главного героя, а на окружающих его людях, шире – на обществе. Общий диагноз этих лент суммарно, честно говоря, пугает. Из редких образцов самоотверженной заботы о больном на ум пришла лишь венгерская драма «Любовь» режиссера Кароя Макка (1971), молодая героиня которой героически ухаживает за прикованной к постели свекровью, хотя и своих проблем у нее хватает. Прочие впомнившиеся картины, исследующие старость социально, на разные лады живописуют изощреннейшие издевательства, которым подвергается немолодой, необеспеченный и нездоровый человек; из наиболее известных фильмов этого сегмента – «Умберто Д.» Витторио де Сики (1952), сентиментальная хроника последовательной люмпенизации еще вчера благополучного и уважаемого «пенса», а ныне – жертвы пенсионных сокращений, без колебаний вышвырнутой на улицу. Мотив подстерегающей бездомности возникает во многих картинах, герой которых – пенсионер, увезенный хоть на пару дней в больницу. Вернувшись, он рискует не попасть к себе домой, ибо там уже прописался новый жилец. Аналогичным образом поступает домовладелец в «Истории женщины» уже упоминавшегося нами Пола Кокса (1991); в ней роль болтливой, остроумной, своенравной, чрезвычайно артистичной и душевной дамы преклонных годов – умирающей от рака легких Марты – исполнила Шила Флоранс, у которой тоже был диагноз – рак (актриса умерла после выхода картины на экраны). Впрочем, жизнелюбие и стойкость Марты не позволяют отнести это кино к разряду «беспросветной старости»; скорее, оно относится к следующей – четвертой, более нейтральной категории. Бывает, что переживание физической агонии сопровождается чувством нравственного краха – его испытывают персонажи в драме Дени Аркана «Нашествие варваров» (2003). Сытые и обеспеченные люди, они совсем по-толстовски сознают, что ничего не могут противопоставить простым людям труда, представителям третьего мира, носителям традиционных ценностей. Другая неприглядость «прогрессивной» старости западного, мизантропического типа – старости, погруженной в эгоизм и отбросившей всякий стыд, – блестяще запечатлена в макабрической «Рождественской сказке» модного француза Арно Деплешена (2008): члены семьи Вийяр заняты преимущественно тем, что самозабвенно обмениваются гадостями и искренне друг друга ненавидят. Последний шанс Но есть и фильмы, в коих старость не приходит к персонажам вместе с судорожной активностью, патентованной мудростью или даже вместе с новой глубиной воспоминаний. В этих картинах – среди которых назовем «Гарольд и Мод» Хэла Эшби (1971), «О’ Хортен» норвежца Бента Хамера (2007) и упоминавшуюся выше «Историю женщины» –старость предстает временем спокойного прощания с этим миром; временем достойного, невыразимо грустного, но вместе с тем и благодарного, благочестивого ухода. Нередко старики такого типа – любые, даже самые циничные, неверующие люди – осознают, как важно посвятить остаток дней какому-нибудь благородному, общественно полезному занятию – и, погрузившись в избранное дело, обычно убивают двух и больше «зайцев»: помимо самого благого дела, хотя б на время отвлекаются от изнуряющих, бесплодных дум о предстоящей смерти; объясняются и мирятся с родными (если находились в ссоре); познают, к своему удивлению, какое это счастье – жить бескорыстно, для других людей. Таков герой картины «Жить» (1952) Акиры Куросавы – неизлечимо больной чиновник (Такаси Симура), последние силы положивший на то, чтобы на месте вонючего пустыря была построена простая детская площадка. И преодолевающий своим упорством комформизм коллег, сопротивление якудза, наконец, равнодушную государственную бюрократию. Кто бы мог подумать, что не рак, а детская площадка станет для него вопросом жизни и смерти? Кто бы мог поверить, что какая-то площадка станет для больного, умирающего человека важней всего на свете? А между тем, в перерождении японского чиновника и есть загадка старости – самого, может быть, таинственного времени жизни. Времени, когда слово, казавшееся еще вчера необязательным и невесомым, становится вдруг тяжелей свинца, а собственная плоть вот-вот остынет, станет прахом. Когда любой безбожник, будь у него хоть толика души, хоть капля человеческого разума, хотя бы ненадолго – иной раз не подозревая – вдруг начинает исповедовать Евангелие. И превращается в пусть не воцерковленного, но все же верующего, благочестивого христианина. Когда нам всем Господь дает последний шанс – последний шанс жить счастливо и вечно. Петр ГРИНЕВ мл. http://www.miloserdie.ru/index.php?ss=20&s=30&id=15990
Тетя Оля Вам никогда не приходилось видеть сокрытый от посторонних глаз лесной родник с хрустально-прозрачной чистой водой? Тихо в лесу. Сюда не доносится шум мирской суеты. Лишь поют птицы, да шелестит листва на ветру. И среди этой величественно-спокойной тишины источает живительную влагу небольшой родничок. Утоляет жажду путника, а иногда обладает и целительной благодатной силой, если то угодно Господу. Не таковы, например, водопады… Стремительно роняют они водный поток с высоты, разбивая его на множество мельчайших брызг. Иногда эти капельки искрятся на солнце, можно увидеть и радугу. Невольно замираешь перед этой величавой гордой красотой. Но она не способна дарить жизнь. Скорее наоборот – горе тому, кто попадет в эти бурные струи. Подобно этому и жизнь человеческая. Вот живет среди нас человек, вроде бы ничем не примечательный и не отличающийся от остальных, и жизнь его, вроде бы, такая же, как у всех. Такая, да не такая… Душа его – светлая, смиренная и чистая – словно чудесный сокровенный родник, напаяет живой водой тех, кто соприкасается с ней. Вот о таком человеке нам и поведала одна прихожанка. Родилась тетя Оля в Смоленской губернии, в селе Сафоново, где среди таинственно-задумчивых лесов и бескрайних полей средней полосы России протекает знаменитая река Угра - левый приток Оки. В 1480 году здесь произошло так называемое «Стояние на реке Угре» - противостояние хана Большой Орды Ахмата и Великого Князя Московского Ивана III, которое положило конец татаро-монгольскому игу. И тогда реку Угру, оградившую Русь от нашествия иноверцев, назвали «Поясом Пресвятой Богородицы». Село Сафоново - достаточно большое, был здесь и каменный храм, освященный во имя Покрова Пресвятой Богородицы с приделом во имя Святителя Николая. Нелегок крестьянский труд. И годы были нелегкие: много пришлось испытаний на XX век! Смута… Война… Но вся жизнь тети Оли была наполнена жертвенным служением ближним. Забывая о себе, о своих скорбях и болезнях (а кто без них?), она отдавала себя другим. Несколько лет назад дети забрали мать к себе в Подмосковье. И стала тетя Оля жить в Сходне рядом с храмом Святой Живоначальной Троицы. И вот, как она работала всю жизнь от зари до зари, не покладая рук, так она всем сердцем, всей душой служила Господу и здесь, согревая своей верой и любовью, мудрым советом, детей, внуков, правнуков, соседей. Ухаживала за уже лежачей матушкой-монахиней. А самой было уже около 80-ти лет, да больное сердце и больные ножки. Тетя Оля считала матушку своей духовной наставницей. И матушка передала ей всю свою любовь и крепкую веру. А тетя Оля стала духовным центром для своих близких. Стала воистину примером для подражания. Ее вера была такая чистая и искренняя, как у ребенка. Она никогда не вмешивалась в семейную жизнь своих дочерей. Ее душе не было свойственно осуждение вообще. Ни разу не пожаловалась на свое здоровье. Старалась не обременять ничем. Не было никакой суеты в ее жизни. Что бы не происходило, она говорила: «Все по Божию». Молитвенное правило тетя Оля исполняла стоя, при больных тромбофлебитом ножках. Дочь скажет, что при таких болях, отеках ног, можно лежа молиться, а она говорит: «Ну как же перед Богом-то лежать!» Трогательно было видеть, как вся большая семья, когда приезжала в гости к бабушке, становилась в очередь, чтобы получить благословение и услышать от нее напутственное слово. Никто не мог уехать без благословения. Когда тетя Оля отошла ко Господу, и ее чистая душа была призвана в небесные обители, ее духовник, отец Алексий, на отпевании сказал, что мы прощаемся с праведницей, человеком святой жизни и что он не встречал за годы своего служения такой молитвенницы за своих близких. Дочь попросила его молитв о своей мамочке. А батюшка со слезами ответил: «Что мои молитвы, вот она молилась!» И верим, что молитвы этой святой души пред Престолом Божиим - за ее близких и за всех, кто поминает ее с любовью - не оскудевают и поныне. Ведь душа ее исполнена была любви, этим жила и дышала. А любовь не умирает, она уходит на Небеса ко Христу Спасителю - Источнику Любви. И обретает там свою полноту, сливаясь с океаном небесной неземной Любви, изливающим целительные токи на нашу грешную землю. Упокой, Господи, душу приснопоминаемой рабы Твоей Ольги и ее святыми молитвами помилуй нас, грешных! Обработка Татьяны Радыновой http://www.hram-ks.ru/Olya.shtml
В Сумской области Украины община раскольников принята через покаяние в лоно канонической Православной Церкви Шостка, 28 сентября 2011 г. 26 сентября 2011 года, в преддверии праздника Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня, в городе Шостка (Сумская обл. Украины) община раскольников во главе с бывшим «священником» так называемого Киевского Патриархата вернулась в лоно Украинской Православной Церкви. Ранее Владимир Скиба, бывший «иеромонах Силуан, клирик Конотопской епархии УПЦ КП». обратился к епископу Конотопскому и Глуховскому Иосифу с покаянием и просьбой принять его вместе с членами раскольничьей Свято-Троицкой общины в церковное общение с канонической Конотопской епархией Украинской Православной Церкви. Владыка Иосиф совершил чин присоединения к Православной Церкви. Члены общины исповедали свою верность Церкви Христовой и отречение от лжеверия и деятельности раскольников и расколоучителя Михаила Антоновича Денисенко (бывшего митрополита Филарета), передаёт По окончании чина присоединения и освящения храма Святой Троицы была совершена Божественная литургия, которую возглавил епископ Иосиф. Правящий архиерей выразил искреннюю радость о возвращении из раскола группы единоверных братьев и сестер: «Расколы и разделения — это раны и язвы на Теле Христовом, которое является и телом Церкви. Но Крест для православных христиан — это не символ смерти, а символ Жизни и Воскресения. И как в древнем Иерусалиме прикосновение к истинному Кресту вернуло к жизни умершего, так и возвращение в спасительное лоно Церкви вдохнет жизнь в новую православную общину». Вновь обретенные чада Церкви Христовой смогли в этот день исповедаться и причаститься Святых Христовых Таин вместе с другими прихожанами. Всем участникам богослужения были розданы иконки Спасителя и Пресвятой Богородицы с архипастырским благословением. http://www.pravoslavie.ru/news/48906.htm
Крест Первая история произошла более тридцати лет назад, когда наш храм Всех Святых в Приозерске стоял осиротевшим и заброшенным. «Складская», и ещё не самая худшая, страница в истории храма готова была закрыться. Даже в качестве «овощного хранилища» храм стал не нужен, и ему грозила участь быть растерзанным и растасканным по кирпичикам. Правда, ещё оставалась надежда, что ладная кладка кирпичей Валаамского производства (в монастыре до финской войны было два кирпичных завода, снабжавших всё Приладожье) окажет пассивное сопротивление варварам своей удивительной монолитностью. Старое кладбище, на котором стояла Всехсвятская церковь, было осквернено, склепы разворованы и засыпаны мусором. Могильные плиты увозились грузовиками, говорили, что на строительство метро. Унылую картину запустения то ли завершала, то ли скрывала, стыдясь за людей, бурная растительность. Город Кякисалми-Приозерск довольно пострадал во время войны. Сохранилась послевоенная фотография, сделанная с самолёта: на фоне развалин невредимы стоят два православных храма и протестантская кирха. Но то, что чудом и милостью Божьей пощадила война, могло быть уничтожено человеческим равнодушием и безчинством. Но храм не сдавался. Он дышал какой-то своей таинственной жизнью, Богослужение невидимо совершалось. Тонкий слух мог бы услышать далёкое церковное пение, но не находилось тогда столь чутких ушей. Храмовую колокольню венчал тяжёлый чугунный крест, вида даже не вполне каноничного, ибо архитектор, швед по национальности, не особо был озабочен соблюдением традиций. Его более волновала эстетическая сторона. И надо сказать, храм у него получился красивым и органично вписался в карельскую природу. И вот наступил тот момент, когда кресту стало невмоготу держаться на своём месте. Физические законы тления были неумолимы, деревянные подпорки сгнили, и всей своей тяжестью крест повалился на бок и нехотя, как в замедленной киносъёмке, полетел вниз. Свидетелем этого падения, кроме самого роняющего крест храма, был один мальчишка, что играл неподалёку. Его звали Петькой. Он услышал треск, взметнул взгляд наверх и увидел это тягучее падение, заставившее его на несколько секунд оцепенеть. Но оцепенение не могло быть слишком долгим. Время, спохватившись, нагнало само себя. И как только крест исчез из вида, упав на южную сторону от церкви, Петька очнулся и припустил туда же. Ещё подбегая, он удивился, что крест воткнулся в землю и что он такой большой на самом деле. Крест слегка надломился, обнажив на изломе зёрна чугунной плоти. Но крест был не один. Он нашёл под собой и рассёк пополам... змею! Змея была ещё жива и двумя кольцами билась под крестом. - А что ты думал тогда, Пётр, мальчишкой, когда увидел змею под крестом? - Не знаю, особо ни о чём не думал... Змейку, кажется, пожалел, - ведь это простой уж был, желтоухий... Конечно, что мог он тогда осознать, восьмилетний ребёнок советского воспитания? Как мог проникнуть в символический смысл креста, поражающего змею, - священное событие, определившее всю дальнейшую судьбу храма Всех Святых? Но всё это глубоко запечатлелось в детской памяти той необъяснимой значительностью, что свойственно только детским воспоминаниям. И когда Пётр, в зрелом уже возрасте, обратился к Богу и был Им призван, то рассказал нам о кресте, который, даже падая - побеждает! Храм наш ещё несколько лет сражался в одиночку, пережил пожар и терпеливо снёс скверные надписи от тех, кого он впускал к себе в тщетной надежде отогреть их сердца. Пока не пересёк его многострадальный порог митрополит Алексий. - Ничего, ничего, - сказал будущий Патриарх, обращаясь то ли к храму, то ли к сопровождавшему владыку представителю власти, сгорающему от стыда за кощунственные надписи на стенах, - был бы храм, восстановим с Божьей помощью, и не такие восстанавливали! http://www.diveevo.ru/2/0/1/1736/
source
Комментариев нет:
Отправить комментарий